На улице мороза уже пятнадцать градусов, и с залива ветер просто ледяной, а через парк еще метров триста, и эти тощие кусты от ветра совсем не защищают, наоборот, даже кажется, что здесь, в парке, еще холоднее, чем на проспекте. А холод заползает под небрежно завязанный шарф, из под которого торчит голая шея и подбородка уже не чувствуешь, но это мелочи по сравнению с руками: кожа уже даже не красная, а багровая. И, в отличие от подбородка, все никак не приходит этап бесчувственности, очень больно, будто умираешь, и все думаешь - еще чуть-чуть и пальцы перестанут шевелиться. Вроде торопишься, но не побежишь, гололед такой, что даже выведенные на прогулку собаки осторожно ступают, перенося вес тела с обеих задних на обе передние, а потом сразу на все четыре, что б закрепиться, хотя им так хочется побегать, этим энергичным детям природы, запертым в крошечных квартирках на двадцать три часа из полных суток. И вот идешь, несешь перед собой свои руки, как вещь на уровне груди, потому что хочется прикрыть шею, но сумки и пакеты на локтях мешают это сделать, балансируешь на льду этими пакетами, а бедром ощущаешь в карманах перчатки, и думаешь: "Какого черта...", но надеть их нельзя, потому что они очень узкие, эти модные кожаные перчатки, как вторая кожа. А на кончиках этих, уже черно-синих, пальцев независимо ото всего сверкает красота, на которую убили все утро в маникюрном салоне. И думаешь, а и ладно, не отморожу же я их совсем, зато сейчас приду домой, уже буквально пара шагов, отогреюсь и буду наслаждаться тем, что руки мои сейчас просто верх совершенства, и такую руку подать для поцелуя можно не стесняясь хоть принцу, хоть кому угодно, и до чего же приятно в кои то веки почувствовать себя белой женщиной, ухоженной и элегантной.
А потом она стояла перед железной дверью своей парадной и тихо плакала, почти без слез, потому что ключи остались где-то глубоко на дне забитой мелким хламом сумки

Мои родители, вступив в брак, совершили мезальянс. Двусторонний, что самое интересное. Шесть поколений цвета кубанского казачества неодобрительно наблюдали за блестящим офицером, моим папой, желающим связать свою жизнь с худенькой, бледненькой и обладающей стальной волей наследницей раскулаченного дворянства. Со стороны маминой родни была бытовая трагедия: "Куда же ты, несчастная,- вопила моя бабушка, заслуженный хирург, - Мотаться с солдатней по гарнизонам, уборщицей будешь работать где-то на крайнем севере, не те уже времена, что б доверять себя военным...".
Бабушка с папиной стороны вторила: "Она же тощая и нервная, разве она сможет держать хозяйство, родить тебе здоровых детей! Никакой от нее не будет помощи, только хлопоты!"
Мамина родня немногочисленна, папина же занимает целую станицу.
И те и другие уступили, потому что в Советском Союзе у них не было рычагов давления на детей.
В итоге появилась я: статью в папу, замашками в маму.

К чему я это все?
Уже некоторое время я мечтаю о собственном доме. Не даче. Именно доме.
Папа считает, что надо завести большой огород, коров и кур. Он очень по этому всему скучает после женитьбы на моей маме, уж ее то к коровам и на аркане не затащищь.
Мама считает, что надо гореть на работе и делать научную карьеру, она категорически против покидания пределов города.
Я снова в центре столкновения классовых интересов, потому что не хочу коров и хочу яблоневый сад.

Иногда я мечтаю как это будет: старый одноэтажный дом из красного кирпича, заросший до мохнатости вьющимися цветами. Большая крытая веранда - там будет столовая. Внутри камин и огромная библиотека. Всего две комнаты: одна маленькая спальня и большая гостиная. Небрежный сад с каменистым прудом, яблони и качели. Я заведу себе нескольких кошек, сяду на веранде в широкой скрипучее кресло, буду пить крепкий кофе и курить длинные сигареты с вишневым привкусом.
В остальное время работать над книгой, для финансового самообеспечения писать статьи в журналы.

ах, этот рай для писателя. Главное, что б без кур.